Феодорит Кольский

Николай Колычев

Эта исследовательская статья была впервые опубликована на сайте Трифоно-Печенгского монастыря 28.11.2002г. В те времена лучшие люди Мурманской области с удовольствием публиковались на этом сайте, руководимом игуменом Трифоно-Печенгского монастыря Аристархом - человеком высокообразованным и  глубоко духовным, истинным служителем русской православной церкви.
Позднее сайт был закрыт по надуманным причинам и, казалось, это исследование Николая Колычева пропало без следа. Но вышло по-другому: служителям монастыря удалось сохранить и эту, и некоторые другие публикации монастырского сайта, за что им земной поклон и огромная благодарность.
Стоит дополнить, что Николай Колычев работал над этой статьей, готовясь к созданию романа "Феодорит" (О.Л.).

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.3

Ночное бдение

Оставшись в церкви в одиночестве, Феодорит перешел за клирос, раскрыл Псалтирь, начал читать. Но скоро молитва потекла сама по себе, а мысли в голове  - сами по себе, как две реки, несущие свои воды в одном направлении – пересекаясь руслами, сливаясь воедино, разбегаясь вновь… Всплывали в памяти, не желая тонуть, картины прошлого. Он пытался спастись от них, окунаясь в молитву, заставлял себя думать о настоящем, о будущем. Но гонимые мысли возвращались вновь, сливались со словами псалмов, теряясь во времени; устремлялись куда-то вперед, в вечность, переставая быть минувшим… И, как уставший пловец, он перестал бороться, отдался этому течению, уносящему его из суровых беломорских пределов к берегам зеленого, теплого, солнечного озера Неро…

Николай Колычев.Феодорит.Роман. Гл.1

Как ти, брате, имя?

Он стоял перед церковью. Босой, простоволосый, в одной исподней сорочке. Мокрый снег таял под ногами, превращаясь в склизкую наледь, но он не чувствовал холода. Не чувствовал ветра, воющего над Соловками, хлещущего все живое белыми плетьми. Снег проникал в рукава и под подол рубахи, набивался сединой в волосы, превращая его в безбородого старца… Но для него сейчас не существовало ничего – ни грозной тьмы над головой, ни снега, ни ветра, ни даже его тела. Он видел только свет, истекающий из приоткрытой в церковь двери, золотой дорожкой стелящийся по паперти – свет теплый, добрый, зовущий… Он отрекался от всего, что оставалось за спиной: от  своей - и уже не своей - короткой четырнадцатилетней жизни, от невеликих еще грехов и незначительных заслуг, от детства, от далекого милого города Ростова, от былых друзей и врагов, любви и неприязни, от родных и близких, от дорогих сердцу родителей, от самого имени своего, теперь уже прошлого. Он отрекался даже от памяти о прошлом, о себе – былом. От себя самого отрекался. Так отрекаются от мира. От всего мира, чтобы остаться в полном одиночестве.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.6

Шуя. Онисим

В Шуйской церкви Святого Клементия закончилась служба. Иеромонах Зосима, монастырский атаман и приказчик всех соловецких подворий Летнего берега Белого моря тяжелым шагом вышел из храма. Оперся на витой резной столбец паперти  и замер, положив ладонь на грудь. Прихожане – лопари, в числе последних покидавшие церковь, и как раз в это время осенявшие себя крестным знамением и кладущие прощальные поклоны, завидя его немощь подались было к нему, но он издалека отмахнулся рукой: ничего, дескать, идите с Богом. Те остановились в отдалении, переминаясь, не решаясь ни подойти, ни удалиться, оставив его, но Зосима вновь махнул рукой, и они потянулись за ограду подворья.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.5

Шуя. Зосима

В Шуйской церкви Святого Клементия закончилась служба. Иеромонах Зосима, монастырский атаман и приказчик всех соловецких подворий Летнего берега Белого моря тяжелым шагом вышел из храма. Оперся на витой резной столбец паперти  и замер, положив ладонь на грудь. Прихожане – лопари, в числе последних покидавшие церковь, и как раз в это время осенявшие себя крестным знамением и кладущие прощальные поклоны, завидя его немощь подались было к нему, но он издалека отмахнулся рукой: ничего, дескать, идите с Богом. Те остановились в отдалении, переминаясь, не решаясь ни подойти, ни удалиться, оставив его, но Зосима вновь махнул рукой, и они потянулись за ограду подворья.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.4

Макариева каша

Лесная тропинка обледенела, загорбатилась покато – от центра к краям. Скользкая, как хребет налима, она постоянно уползала из-под ног игумена, и лишь посох спасал его от неизбежных многократных падений. Он пробовал идти вдоль тропы, по сугробам, но вязкие, тяжелые, напитанные талой водой, они хватались за стопы ног, норовя стянуть с них поршни и оставить игумена босым… Уже сгущались сумерки, когда он достиг цели – перед ним, на раскрывшейся внезапно поляне, дремала, казавшаяся безжизненной, кособокая, наполовину врытая в землю, избушка отшельника Макария. Подтаявший и осевший снег обозначил старые, зимние следы – и непонятно было, выходил старец из своего жилища в последнее время или нет.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.8

Шуя. Мария. Камлание

Управившись по хозяйству, Мария долго сидела за столом, вслушиваясь в дыхание мужа за занавеской. Когда дыхание учащалось, и Онисим начинал постанывать, она вставала, подходила к нему, поправляла одеяло, гладила прохладной ладонью горячую мужнину голову, всхлипывала, падала на колени у икон, вновь садилась за стол, вслушиваясь... Наконец, измученная переживаниями, страстным желанием помочь мужу, и своей неспособностью сделать что-нибудь, она решительно набросила тулупчик, и на ходу одеваясь, выскочила из дома. Еще не зная, куда пойдет, она почти бегом бросилась по улице, мельком бросив взгляд на двери соседского, Авдотьиного дома. Двери были подперты колышком. "Ушла куда-то рядовуха моя", - отметила про себя Мария.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.9

Шуя. На дворе архиерейском

С крутых чешуйчатых кровель над переходами, соединяющими ка­менные палаты архиерейских хором, шумно разбиваясь о протаявшие плахи добротно вымощенного двора, стекала талая вода. Весна, которую так долго ждали – пришла. С опозданием, - шальная, внезапная, дружная, - она, словно стараясь наверстать упущенное, целовала, отогревая за­мерзшие за зиму деревья, крыши, землю… Сугробы на глазах оседали, съеживались, темнели, превращались в веселую звонкую воду.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.10

Солёные облака. И сладкие

После утрени авва Досифей подошел к отцу Исайе. - Отец игумен, неделя истекла, а отрок мой на солеварню с заутрени пошел. Нешто не помнишь обещанного? - Обещанного? А что я обещал? - Отрока мне вернуть, Феодорита. Жития писать. - Не помню я что-то, чтоб я тебе обещал. Никакого отрока не обещал я. Враки все! Лжа! Геенну огненную тебе обещал – помню. Но я повинился пред тобой, и ты меня простил – это тоже помню. Как ты опять, аки собака, полаялся со мной – и это помню. И опять я у тебя прощения просил.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.11

Летописцы

Отстояв утреню до чтения кафизм, авва Досифей с Феодоритом подошли к игумену вместе со всеми, кто занят на работах, для благословения. Честно говоря, они не надеялись на то, что отец игумен отпустит их, а не заставит стоять до конца службы. Отец Исайя и сам некоторое время колебался: с одной стороны спокойнее было Феодорита с Досифеем здесь, перед глазами. Во всяком случае, так он был уверен, что нигде в монастыре ничего не случиться, пока эта парочка здесь. Можно было бы, конечно, и разделить их, поскольку по отдельности они, по всей видимости, серьезной опасности не представляли. Но изменять слову, данному До-сифею, игумену тоже не хотелось, тем более что терпеть оставалось всего-то шесть дней.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.12

От добра добра не ищут

Очнувшись на црене, Степан пошарил руками подле себя. Нащупал правой рукой шест, но не обрадовался, хотя и не опечалился. Он размышлял. Если бы шеста рядом не было, то он счел бы, что потеряв сознание, упал на дно црена и ему все привиделось – и плаванье в море, и поиски шеста, и его непонятное внезапное обретение… И старцы… Старцы… Зосима и Савватий? Нельзя сказать, чтобы Степан вовсе не верил в помощь чудотворцев соловецких, но, что бы благого ни случалось с монастырскими обитателями, они неизменно приписывали все заступничеству и помощи своих небесных покровителей. И порою ему и смешно, и досадно было, когда видел, как надежда на Зосиму и Савватия перерастает у некоторых в какое- то всепоглощающее поклонение,

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.13

Глава 13

Прощание с Соловками

«… и яко отыде вода по своему обычаю,… обрятох црен, стоящь на плоском камени» - Записал, что ль? – авва Досифей по бакланьи вытягивая шею, пытался заглянуть в писание через плечо Феодорита.    - Сейчас, сейчас, - молодой инок, от старательности и напряжения прикусив язык, сидел, согнувшись, старательно выцарапывая последние буквицы.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.14

Вирма

В Вирму пришли по отливу, потому до берега добирались на карбасе. Едва доставив их до берега, корабельщики вернулись на лодью, ждать прилива да подходить чалиться к амбарам под  разгрузку и загрузку. Время было дорого. Надо было торопиться, чтобы успеть, пока игумен осматривает монастырские владения на Летнем берегу, выгрузить соль в амбар и, вновь загрузившись, «сбегать», как говорил Савватий, до Умбы и Порьей Губы, завезти находящейся там братии и работному люду муки, круп, кое-что из одежды и рыболовного снаряжения, хозяйственный инструмент. «Хороший «возок» должен получится», - посмеивался кормщик. А обратным путем собирались забрать и там соль, добытую на монастырских варницах за зиму.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.15

Новгород. Геннадий

За приоткрытым слюдяным окном переписной мастерской архиерейского двора новгородского владыки томился теплый летний день. В застоявшемся, густом воздухе лениво чирикали птицы, где-то далеко еле слышно трещали кузнечики. Толстые черные мухи, покружившись у трапезной, басовито гудя, тяжело влетали в мастерскую, и покружившись над желтой, медовой головой Митьки Герасимова, все-таки выбирали черную – пресвитера Вениамина. Но, погруженный в работу пресвитер почти не обращал на это внимания.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.2

Кому всё это?

Игумен с аввой Досифеем вышли в ночь. Сгибаясь, придерживая клобуки, побрели против ветра туда, где в ветреной снежной замяти угадывались очертания келий, кое-где мерцающие желтыми подслеповатыми пятнами слюдяных окошек. То забегая вперед, то семеня сзади, суетился вокруг них игуменский келейник Клементий.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.7

Шуя. Весновальники

С середины марта в Шуе собирались весновальники. Каждый день подходили шумные обозы с Новгорода, из Заволочья, да и со всего Поморья, почитай. Весенний промысел морского зверя на Белом море – дело прибыльное. Оживали, обозначая жилое тепло печными дымами, промысловые избы и землянки. Подъезжали длинными поездами и купцы с товарами. Лопари из соседних погостов везли рухлядь и оленьи шкуры на продажу. Разворачивалось торжище.

Николай Колычев. Феодорит. Роман

Феодорит Кольский - православный святой Русского Севера,
"креститель лопарей".
В основе повести лежит историческое исследование,
проведенное писателем

Глава 1.   Как ти, брате, имя?

Глава 2.   Кому все это?

Глава 3.   Ночное бдение

Глава 4.   Макариева каша

Глава 5.   Шуя. Зосима

Глава 6.   Шуя. Онисим

Глава 7.   Шуя. Весновальники

Глава 8.   Шуя. Мария. Камлание

Глава 9.   Новгород. На дворе архиерейском

Глава 10.  Соленые облака. И сладкие

Глава 11.  Летописцы

Глава 12.  От добра добра не ищут

Глава 13.  Прощание с Соловками

Глава 14.  Вирма

Глава 15.  Новгород. Геннадий

Глава 16.  Шуя. Пашка Зуй

Икона "Феодорит Кольский - креститель лопарей"

Впервые повесть была опубликована на сайте Трифоно-Печенгского монастыря.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.16

Шуя. Пашка Зуй

Пашка Зуй проснулся. Открыл глаза и, поняв, что проснулся в своей избе, на своей постели, немного успокоившись, вновь закрыл их. Не открывая глаз, пошарил руками рядом с собой, но жены не обнаружил, и это его несколько огорчило. Он хотел было открыть глаза, но передумал и решил пока полежать так, чтобы не огорчиться чем-нибудь еще более. Кроме того, он хотел вспомнить, что было вчера, и ему казалось, что во тьме, пока ничего не отвлекает внимание, это будет сделать легче. Он старательно напрягал память, вглядываясь в эту тьму, но ничего не прояснялось, не являлось и не вспоминалось ему, кроме бобыля Касьяна и его медовухи. Сколько бы он ни делал попыток, из тьмы лишь на краткое мгновение являлся улыбающийся пьяный Касьян с наполненной ендовой, и вновь погружался во мрак.