Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.3

Ночное бдение

Оставшись в церкви в одиночестве, Феодорит перешел за клирос, раскрыл Псалтирь, начал читать. Но скоро молитва потекла сама по себе, а мысли в голове  - сами по себе, как две реки, несущие свои воды в одном направлении – пересекаясь руслами, сливаясь воедино, разбегаясь вновь… Всплывали в памяти, не желая тонуть, картины прошлого. Он пытался спастись от них, окунаясь в молитву, заставлял себя думать о настоящем, о будущем. Но гонимые мысли возвращались вновь, сливались со словами псалмов, теряясь во времени; устремлялись куда-то вперед, в вечность, переставая быть минувшим… И, как уставший пловец, он перестал бороться, отдался этому течению, уносящему его из суровых беломорских пределов к берегам зеленого, теплого, солнечного озера Неро…

Николай Колычев.Феодорит.Роман. Гл.1

Как ти, брате, имя?

Он стоял перед церковью. Босой, простоволосый, в одной исподней сорочке. Мокрый снег таял под ногами, превращаясь в склизкую наледь, но он не чувствовал холода. Не чувствовал ветра, воющего над Соловками, хлещущего все живое белыми плетьми. Снег проникал в рукава и под подол рубахи, набивался сединой в волосы, превращая его в безбородого старца… Но для него сейчас не существовало ничего – ни грозной тьмы над головой, ни снега, ни ветра, ни даже его тела. Он видел только свет, истекающий из приоткрытой в церковь двери, золотой дорожкой стелящийся по паперти – свет теплый, добрый, зовущий… Он отрекался от всего, что оставалось за спиной: от  своей - и уже не своей - короткой четырнадцатилетней жизни, от невеликих еще грехов и незначительных заслуг, от детства, от далекого милого города Ростова, от былых друзей и врагов, любви и неприязни, от родных и близких, от дорогих сердцу родителей, от самого имени своего, теперь уже прошлого. Он отрекался даже от памяти о прошлом, о себе – былом. От себя самого отрекался. Так отрекаются от мира. От всего мира, чтобы остаться в полном одиночестве.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.6

Шуя. Онисим

В Шуйской церкви Святого Клементия закончилась служба. Иеромонах Зосима, монастырский атаман и приказчик всех соловецких подворий Летнего берега Белого моря тяжелым шагом вышел из храма. Оперся на витой резной столбец паперти  и замер, положив ладонь на грудь. Прихожане – лопари, в числе последних покидавшие церковь, и как раз в это время осенявшие себя крестным знамением и кладущие прощальные поклоны, завидя его немощь подались было к нему, но он издалека отмахнулся рукой: ничего, дескать, идите с Богом. Те остановились в отдалении, переминаясь, не решаясь ни подойти, ни удалиться, оставив его, но Зосима вновь махнул рукой, и они потянулись за ограду подворья.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.5

Шуя. Зосима

В Шуйской церкви Святого Клементия закончилась служба. Иеромонах Зосима, монастырский атаман и приказчик всех соловецких подворий Летнего берега Белого моря тяжелым шагом вышел из храма. Оперся на витой резной столбец паперти  и замер, положив ладонь на грудь. Прихожане – лопари, в числе последних покидавшие церковь, и как раз в это время осенявшие себя крестным знамением и кладущие прощальные поклоны, завидя его немощь подались было к нему, но он издалека отмахнулся рукой: ничего, дескать, идите с Богом. Те остановились в отдалении, переминаясь, не решаясь ни подойти, ни удалиться, оставив его, но Зосима вновь махнул рукой, и они потянулись за ограду подворья.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.4

Макариева каша

Лесная тропинка обледенела, загорбатилась покато – от центра к краям. Скользкая, как хребет налима, она постоянно уползала из-под ног игумена, и лишь посох спасал его от неизбежных многократных падений. Он пробовал идти вдоль тропы, по сугробам, но вязкие, тяжелые, напитанные талой водой, они хватались за стопы ног, норовя стянуть с них поршни и оставить игумена босым… Уже сгущались сумерки, когда он достиг цели – перед ним, на раскрывшейся внезапно поляне, дремала, казавшаяся безжизненной, кособокая, наполовину врытая в землю, избушка отшельника Макария. Подтаявший и осевший снег обозначил старые, зимние следы – и непонятно было, выходил старец из своего жилища в последнее время или нет.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.8

Шуя. Мария. Камлание

Управившись по хозяйству, Мария долго сидела за столом, вслушиваясь в дыхание мужа за занавеской. Когда дыхание учащалось, и Онисим начинал постанывать, она вставала, подходила к нему, поправляла одеяло, гладила прохладной ладонью горячую мужнину голову, всхлипывала, падала на колени у икон, вновь садилась за стол, вслушиваясь... Наконец, измученная переживаниями, страстным желанием помочь мужу, и своей неспособностью сделать что-нибудь, она решительно набросила тулупчик, и на ходу одеваясь, выскочила из дома. Еще не зная, куда пойдет, она почти бегом бросилась по улице, мельком бросив взгляд на двери соседского, Авдотьиного дома. Двери были подперты колышком. "Ушла куда-то рядовуха моя", - отметила про себя Мария.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.9

Шуя. На дворе архиерейском

С крутых чешуйчатых кровель над переходами, соединяющими ка­менные палаты архиерейских хором, шумно разбиваясь о протаявшие плахи добротно вымощенного двора, стекала талая вода. Весна, которую так долго ждали – пришла. С опозданием, - шальная, внезапная, дружная, - она, словно стараясь наверстать упущенное, целовала, отогревая за­мерзшие за зиму деревья, крыши, землю… Сугробы на глазах оседали, съеживались, темнели, превращались в веселую звонкую воду.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.10

Солёные облака. И сладкие

После утрени авва Досифей подошел к отцу Исайе. - Отец игумен, неделя истекла, а отрок мой на солеварню с заутрени пошел. Нешто не помнишь обещанного? - Обещанного? А что я обещал? - Отрока мне вернуть, Феодорита. Жития писать. - Не помню я что-то, чтоб я тебе обещал. Никакого отрока не обещал я. Враки все! Лжа! Геенну огненную тебе обещал – помню. Но я повинился пред тобой, и ты меня простил – это тоже помню. Как ты опять, аки собака, полаялся со мной – и это помню. И опять я у тебя прощения просил.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.11

Летописцы

Отстояв утреню до чтения кафизм, авва Досифей с Феодоритом подошли к игумену вместе со всеми, кто занят на работах, для благословения. Честно говоря, они не надеялись на то, что отец игумен отпустит их, а не заставит стоять до конца службы. Отец Исайя и сам некоторое время колебался: с одной стороны спокойнее было Феодорита с Досифеем здесь, перед глазами. Во всяком случае, так он был уверен, что нигде в монастыре ничего не случиться, пока эта парочка здесь. Можно было бы, конечно, и разделить их, поскольку по отдельности они, по всей видимости, серьезной опасности не представляли. Но изменять слову, данному До-сифею, игумену тоже не хотелось, тем более что терпеть оставалось всего-то шесть дней.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.12

От добра добра не ищут

Очнувшись на црене, Степан пошарил руками подле себя. Нащупал правой рукой шест, но не обрадовался, хотя и не опечалился. Он размышлял. Если бы шеста рядом не было, то он счел бы, что потеряв сознание, упал на дно црена и ему все привиделось – и плаванье в море, и поиски шеста, и его непонятное внезапное обретение… И старцы… Старцы… Зосима и Савватий? Нельзя сказать, чтобы Степан вовсе не верил в помощь чудотворцев соловецких, но, что бы благого ни случалось с монастырскими обитателями, они неизменно приписывали все заступничеству и помощи своих небесных покровителей. И порою ему и смешно, и досадно было, когда видел, как надежда на Зосиму и Савватия перерастает у некоторых в какое- то всепоглощающее поклонение,

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.13

Глава 13

Прощание с Соловками

«… и яко отыде вода по своему обычаю,… обрятох црен, стоящь на плоском камени» - Записал, что ль? – авва Досифей по бакланьи вытягивая шею, пытался заглянуть в писание через плечо Феодорита.    - Сейчас, сейчас, - молодой инок, от старательности и напряжения прикусив язык, сидел, согнувшись, старательно выцарапывая последние буквицы.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.14

Вирма

В Вирму пришли по отливу, потому до берега добирались на карбасе. Едва доставив их до берега, корабельщики вернулись на лодью, ждать прилива да подходить чалиться к амбарам под  разгрузку и загрузку. Время было дорого. Надо было торопиться, чтобы успеть, пока игумен осматривает монастырские владения на Летнем берегу, выгрузить соль в амбар и, вновь загрузившись, «сбегать», как говорил Савватий, до Умбы и Порьей Губы, завезти находящейся там братии и работному люду муки, круп, кое-что из одежды и рыболовного снаряжения, хозяйственный инструмент. «Хороший «возок» должен получится», - посмеивался кормщик. А обратным путем собирались забрать и там соль, добытую на монастырских варницах за зиму.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.15

Новгород. Геннадий

За приоткрытым слюдяным окном переписной мастерской архиерейского двора новгородского владыки томился теплый летний день. В застоявшемся, густом воздухе лениво чирикали птицы, где-то далеко еле слышно трещали кузнечики. Толстые черные мухи, покружившись у трапезной, басовито гудя, тяжело влетали в мастерскую, и покружившись над желтой, медовой головой Митьки Герасимова, все-таки выбирали черную – пресвитера Вениамина. Но, погруженный в работу пресвитер почти не обращал на это внимания.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.2

Кому всё это?

Игумен с аввой Досифеем вышли в ночь. Сгибаясь, придерживая клобуки, побрели против ветра туда, где в ветреной снежной замяти угадывались очертания келий, кое-где мерцающие желтыми подслеповатыми пятнами слюдяных окошек. То забегая вперед, то семеня сзади, суетился вокруг них игуменский келейник Клементий.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.7

Шуя. Весновальники

С середины марта в Шуе собирались весновальники. Каждый день подходили шумные обозы с Новгорода, из Заволочья, да и со всего Поморья, почитай. Весенний промысел морского зверя на Белом море – дело прибыльное. Оживали, обозначая жилое тепло печными дымами, промысловые избы и землянки. Подъезжали длинными поездами и купцы с товарами. Лопари из соседних погостов везли рухлядь и оленьи шкуры на продажу. Разворачивалось торжище.

Николай Колычев. Феодорит. Роман. Гл.16

Шуя. Пашка Зуй

Пашка Зуй проснулся. Открыл глаза и, поняв, что проснулся в своей избе, на своей постели, немного успокоившись, вновь закрыл их. Не открывая глаз, пошарил руками рядом с собой, но жены не обнаружил, и это его несколько огорчило. Он хотел было открыть глаза, но передумал и решил пока полежать так, чтобы не огорчиться чем-нибудь еще более. Кроме того, он хотел вспомнить, что было вчера, и ему казалось, что во тьме, пока ничего не отвлекает внимание, это будет сделать легче. Он старательно напрягал память, вглядываясь в эту тьму, но ничего не прояснялось, не являлось и не вспоминалось ему, кроме бобыля Касьяна и его медовухи. Сколько бы он ни делал попыток, из тьмы лишь на краткое мгновение являлся улыбающийся пьяный Касьян с наполненной ендовой, и вновь погружался во мрак.