Новое окно

Николай Колычев

Ах, долгожданное
Ты наше счастьенько!
Окошко новое,
Оно из пластика!

Весь месяц бережно
Хозяйство правили,
Копили денежку
А нынче — вставили!

Жена глядит в окно
От счастья ахая,
Обласкано оно
Тряпицей мягкою.

А за окном — весна,
Капельный лепет любви...
А на карниз окна
Слетелись голуби.

Хотел обнять жену,
Хотел прижать к груди...
Она в ответ: «Да ну!»
И всё в окно глядит.

«Да как же без любви!
Взгляни на улицу,
Там птицы-голуби
Вовсю милуются!»

«Вот то-то и оно,
Летят, непрошены!
Изгадят всё окно
Моё хорошее!»

На небеса прижизненно

Николай Колычев

Души к Богу приближаются,
А моя душа — всё золушка.
Вот иду и отражаюсь я
В мутной луже, рядом с солнышком.

Что ж я мучаюсь, непризнанный,
Непригретый, неухоженный?
Ведь на небеса — прижизненно,
Очень просто — в лужу рожею!

http://www.stihi.ru/2015/04/25/1814

Николай Колычев. Кошачий двор

Ой ты, дачка моя, печка белая.

Надо мной орут коты очумелые.

Оккупировала дом со хвостом беда,

Полюбил чужих котов мой родной чердак.

То на стол заберусь, то на лавку я,

По-собачьи мечусь, снизу гавкаю.

Николай Колычев. 8 Марта. Намеки

В небе солнышко  - цветком ало-золотым.

Ясным утром Женский день начинается.

Угадать бы мне, на что намекала ты,

Пригласив меня: «Пойдём, прогуляемся».

Я стою, соображая мучительно:

Счастья талая вода нажурчит ли нам?

Мне так хочется подарок вручить тебе,

Может быть, недорогой — но значительный.

Штаны с сюрпризом. Рассказ

Николай Колычев

Василий Васильевич Калев — карел, бывший лесник, на пенсии. Личность в Колвице достопримечательная. Он как елка — зимой и летом одним цветом.

            Десять месяцев в году (а если лето холодное — то и все двенадцать) ходит он в фуфайке, зимней шапке с кожаным верхом, здоровенных ватных штанах и валенках с калошами. Правда, в сырую погоду валенки все-таки меняет на сапоги. Но это не существенно.

            

Речь пойдет о штанах. Сам Василий Васильевич худющий, как вобла. Но в фуфайке и штанах этих выглядит довольно внушительно. Я раньше думал, что он так для солидности одевается, но ошибся. Вернее, не то чтобы ошибся, а не до конца оценил мудрое назначение его одеяния.

           Нет, что ни говори, человек — даже хорошо знакомый, близкий тебе — явление непознаваемое. Уже, кажется, все о нем знаешь, всю подноготную, и во всех видах его видел, и со всеми странностями знаком — ан нет!.. Вдруг да огорошит тебя то ли выходкой какой, то ли неслыханной словесной конструкцией, то ли использованием привычной вещи по такому назначению, что век сам бы не додумался до такого. 

Николай Колычев. Завтра вылетаем. Повесть

         Неумеренно пить — это плохо!  Это отвратительно!

Но еще хуже и отвратительней — состояние похмелья на следующий день после возлияний.  Это…

Я, пожалуй,  даже не буду объяснять, что это такое. Кто пережил — поймет и содрогнется без слов. Тем, кому это не знакомо, — объяснять бесполезно. Все  равно,  слов таких, выражающих во всей полноте эту мерзость, беспомощность и отчаяние — даже в родном, «великом, могучем и свободном» языке не найти.

Но я  себе с похмелья нравлюсь. Даже почти люблю. Не внешне, естественно. Внешне — совсем наоборот, я  себя  ненавижу и боюсь. И не только себя. Даже зеркала, в которых можно увидеть собственное отражение, я обхожу стороной, даже бреюсь — на ощупь  и одеваюсь — на память.…  Если все же возникает необходимость туда заглянуть, ну, скажем, — помазать зелёнкой  дырку в голове или затереть синяк под глазом побелкой с потолка, я прищуриваюсь и стараюсь смотреть только на обрабатываемый участок, а то,  что до пьянки было моим лицом, воспринимаю как некий совсем чужой, неодушевленный предмет. Я отворачиваюсь от витрин магазинов, потому что знаю, что в них, преломленный и умноженный, движется этот ненавистный сгусток отвратительной жути. Тьфу!